Может ли администрация школы одних детей взять на сборы, а других нет?

Юлия Джеймс Би-би-си

Правообладатель иллюстрации Семейный архив Image caption Алексей с приемной дочкой

Просыпаясь по утрам, Алексей первым делом замечает непривычную тишину в доме. Еще год назад их с женой Таней будил смех и беготня трех приемных дочек.

В феврале этого года Татьяну ограничили в опеке по подозрению в умышленном причинении легкого вреда здоровью и неисполнении обязанностей по воспитанию.

Трех сестер поместили в детский дом на время разбирательств.

Следствие по этому уголовному делу идет уже девять месяцев. За это время Татьяна и Алексей видели девочек только на фотографиях в соцсетях, на страницах детского дома.

Им не разрешают навещать детей, которые полгода называли их мамой и папой, поскольку в рамках уголовного дела Татьяна в статусе подозреваемой.

Супруги регулярно возили подарки и посылки девочкам в детский дом.

Из последней психологической экспертизы сестер они узнали, что сотрудники учреждения рассказали дочкам, что Татьяну, Алексея, дедушку и всех домашних животных убили полицейские.

“Я не знаю, что было с детьми, когда им сказали, что мы все умерли. Но лично я после этой новости не мог разговаривать два дня, – рассказывает Алексей, – мы тут бьемся, бьемся, а нас уже похоронили до суда”.

Правообладатель иллюстрации Семейный архив Image caption Новый 2018 год семья отмечала в Петрозаводске

Алексей и Татьяна пришли к выводу, что подарки и посылки девочкам не передавали или говорили, что их принесли другие люди.

Что произошло?

Татьяна и Алексей хотели большую семью и решили взять на воспитание детей из интерната. Они окончили школу приемных родителей, собрали все необходимые медицинские справки и прошли прочие проверки.

В прошлом году Татьяна увидела в базе данных детей сирот троих сестер и сразу позвонила в местную опеку. Несмотря на то, что у девочек были кровные родственники, они пробыли в интернате целый год.

В июне 2018 года Татьяна оформила на себя опеку над девочками, поскольку они тогда не были официально расписаны с Алексеем. Они провели вместе счастливое лето, съездили в городок Мышкин на Волге и в Эмираты.

Правообладатель иллюстрации Семейный архив Image caption Летом 2018 года сестры впервые полетали на самолете и увидели море

В конце 2018 года Татьяна и Алексей устроили пышную свадьбу, чтобы отметить создание своей большой семьи.

В январе этого года Татьяна готовила еду со старшей дочкой. Младшая и средняя играли в детской. По словам Татьяны, девочки не поделили куклу и сильно подрались.

Татьяна общалась с кровной родственницей сестер и отправила фотографию девочек с синяками на лице.

“Я ей отправила фотографию – посмотри, как девочки подрались, что они наделали. Она мне – да, вот, как же так, ты держись. А через два дня она пошла в полицию и написала заявление: жестокое обращение с детьми”, – вспоминает Татьяна.

Через несколько недель Татьяну ограничили в опеке, а девочки снова оказались в детском доме.

“Девочки рассказывали, как они дрались, зачем они подрались, почему, как, что. Нет, им надо было отработать, они завели дело”, – объясняет Татьяна.

Одно из основных доказательств в деле против Татьяны – это показания сестер возраста от трех до пяти лет. В ходе следствия показания девочек постоянно меняются.

Супруги вынуждены жить не дома в Москве, а в Петрозаводске, где идет следствие. На момент изъятия семья гостила у папы Алексея в Карелии. Девочек тем временем перевели в детский дом в Москве.

Татьяна заметила, что сестры снова появились в базе данных детей на усыновление.

Алексей – журналист, теперь он пишет книгу под рабочим названием “Как государство отберет ваших детей”.

“Детей посадили в тюрьму, мы ходим и передачки им передаем, как в тюрьму”, – рассказывает Татьяна.

“Нет, в тюрьме есть свидания, а тут и этого нет”, – возражает Алексей.

“Забрать ребенка просто, вернуть – очень сложно”

В последнее время в СМИ и социальных сетях появляется огромное количество сообщений об изъятии родных и приемных детей.

Причины изъятия очень разные: предполагаемое насилие в семье, бедность, нетрадиционная сексуальная ориентация, алкогольная или наркотическая зависимость и даже участие родителей в акциях протеста (хотя в последнем случае дело решилось в пользу родителей).

С 2015 года существует такая форма устройства ребенка в интернат, как трехстороннее соглашение.

Когда родители сталкиваются с бытовыми, финансовыми и другими трудностями, органы опеки предлагают им на время отдать ребенка в детский дом, пока они не решат проблемы.

Ничего страшного, убеждают родителей сотрудники опеки, в детском доме есть необходимые условия, игрушки, школа. А вы пока найдете работу, наладите быт, сделаете ремонт в доме.

Казалось бы, государство действительно пытается позаботиться о благополучии и безопасности ребенка.

Однако правозащитники и работники благотворительных фондов утверждают, что на практике многие дети получают психологическую травму, когда из привычных семейных условий попадают в интернаты.

Помимо травмы от разлуки с родителями, в учреждениях дети могут столкнуться с сексуальным, физическим и психологическим насилием.

У родителей опускаются руки из-за чувства вины от того, что их дети не с ними. Некоторые родители понимают, что никогда не смогут обеспечить ребенка такими же бытовыми условиями, как в детских домах.

“Среди родителей, у которых отобрали ребенка, смертность в ближайший год просто взлетает. Потому что единицы могут в ответ на это мобилизоваться, прорваться и вернуть ребенка, – рассказывает психолог Людмила Петрановская, которая более 20 лет занимается темой сиротства, – забрать ребенка очень просто, вернуть его очень сложно”.

“Получается, что если с этой семьей не работают, она ухудшает свое состояние, и возвращать ребенка просто некуда”, – объясняет Алина Киприч, сотрудница благотворительного фонда “Дети наши”.

Алина – социальный педагог, она ведет уникальный проект фонда по профилактике социального сиротства в Смоленской области под названием “Не разлей вода”.

Image caption Практически каждый день Алина ездит по деревням Смоленской области и пытается помочь семьям в беде

Благотворительный фонд заключил договор с местной опекой. Теперь в этом районе прежде чем изъять детей из неблагополучных семей, органы опеки просят фонд попробовать помочь родителям справиться с кризисной ситуацией.

“Опека – это не тот орган, который направлен на помощь априори. Их задача – обеспечить безопасность ребенка, – рассказала Алина, – то есть даже если бы они очень хотели, дело в том, что у них нет таких ресурсов”.

Алина согласилась познакомить меня с семьями в Смоленской области, в которых дети могут попасть в интернат из-за материальных трудностей родителей.

Сломалась печка? Детей – в интернат

Как и в других сельских районах, главная проблема в деревнях Смоленской области – отсутствие работы. Местные жители помоложе ездят в города на вахту, а старики полагаются на пенсии и огороды.

Когда случается крупная поломка, например, печки, у родителей часто нет 50 тыс. рублей на новую. Отсутствие отопления в доме – это прямой повод для органов опеки, чтобы разместить детей в интернате.

Прошлой зимой органы опеки пришли к многодетной вдове Надежде и увидели, что в ее печи образовалась такая большая дыра, что дом мог попросту сгореть.

Image caption Надежда – вдова, она раньше работала санитаркой в реанимации, но ее отделение закрыли

Женщина неделями не могла выйти из дома, так как боялась оставить печь без присмотра. По просьбе опеки благотворительный фонд установил ей новую печь.

Если бы трое детей Надежды оказались в одном из детских домов Смоленска, государство тратило бы на них около 150 тыс. рублей в месяц. Благодаря помощи фонда государство смогло сэкономить бюджетные средства, а дети смогли бы остаться с родной мамой.

“Мы любим друг друга, это самое главное. На самом деле у нас в доме любовь”, – считает Надежда.

Эксперты, работающие в других регионах, рассказали нам, что такой интерес к судьбе семьи органы опеки испытывают далеко не всегда. В других районах нет благотворительных фондов, а если они есть, то их ресурсов не хватает, чтобы помочь всем.

Фонду “Дети наши”, где работает Алина, часто приходится ремонтировать или ставить новые печи. По словам Людмилы Петрановской, размещение детей в детские дома из-за поломки печей – это “классика жанра по всей стране”.

“У тебя есть, например, на территории детский дом, значит туда проще отправить ребенка. У тебя нет способа починить печку. Не прописан, не продуман, – объясняет Людмила. – Хорошо, если подвернется некоммерческая организация, которая решит этот вопрос. А если нет, то у тебя есть натоптанная лыжня”.

В Смоленской области такая НКО есть. В основном фонд помогает матерям-одиночкам и воспитанникам детских домов, которым сложно адаптироваться к самостоятельной жизни. НКО помогает 17 семьям только в этом регионе, но в стране, где более 21 млн человек живут за чертой бедности, это капля в море.

Image caption Местная опека и благотворительный фонд “Дети наши” работают вместе, чтобы сохранить семьи

Алина считает, что в России так остро стоит проблема социального сиротства еще и потому, что в обществе размещение детей в интернат считается приемлемым.

“Дети попадали в интернат после войны. И с этого началась такая “династия”. Для этих детей, которые подросли, интернат – это нормальное место, – объясняет Алина, – в конечном итоге через третье поколение они все так живут, и все в их семье считают, что это абсолютно нормальная история”.

Случаи, когда детей забирают у родных родителей из-за не проведенного в доме ремонта, недостатка еды в холодильнике или отсутствия отопления, случаются по всей России. Более 10 тыс. детей ежегодно оказывается в детских домах, около 80% из них попадает туда по трехстороннему соглашению.

Александр Гезалов, директор социального Центра Святителя Тихона при Донском монастыре и специалист по проблемам сиротства, часто сталкивается с такими случаями. Александр сам вырос в детском доме и написал об этом автобиографию “Соленое детство”.

Правообладатель иллюстрации Личный архив Image caption Александр Гезалов считает систему воспитания в советских детских домах бесчеловечной

“Если честно, я сам не знаю, как я выжил после такого детства”, – признается Александр.

Из тринадцати выпускников его года в живых остался он один. Наверное, выжить ему помогло искрометное чувство юмора. Даже разговаривая на такую серьезную тему, как социальное сиротство, Александр иронизирует и мрачно шутит.

Александр перечислил ряд причин социального сиротства: низкий уровень жизни многодетных семей, некорректная работа органов исполнительной власти и опеки и отсутствие единого государственного органа, отвечающего за семейную политику.

“Семейная политика у нас сводится к тому, чтобы не помогать семье, а отбирать детей. Государство интересуют дети, но не интересует семья. Нет понимания, что семья, родители – это высшая ценность”, – рассказал он.

По самым скромным подсчетам, на детские дома государство тратит более 70 млрд рублей в год.

И даже благотворительным организациям гораздо легче собирать деньги на помощь детям-сиротам, живущим в учреждениях, чем на помощь родителям с детьми, которые, согласно общественному мнению, “сами виноваты”.

Источник: https://www.bbc.com/russian/features-50379876

Неравенства школьная печать

Может ли администрация школы одних детей взять на сборы,  а других нет?

Колумнист Комил Джалилов анализирует новый порядок приема детей в государственные школы, утвержденный правительством Узбекистана 7 июня.

Одно из главных нововведений — платный прием детей по дополнительной квоте. Пока новый порядок будет касаться только некоторых ташкентских школ.

Но если эксперимент признают удачным, он постепенно будет распространен на все школы страны.

Примечание: Когда материал готовился к публикации, министр народного образования Шерзод Шерматов сообщил в , что в этом году платный прием в школы вводиться не будет.

Комментируя ранее новый порядок, министр привел цифры по «позвоночникам» — детям, поступившим в «престижные» школы по «телефонному праву», и отметил, что новый порядок призван «сбалансировать загруженность школ, снизить коррупцию и направить средства на стимулирование учителей».

Первая мысль, которая приходит на ум при знакомстве с новым порядком, — так это продолжение в стране тенденции «больше денег — больше прав», когда по закону что-то нельзя, но если есть деньги (причем немалые по сравнению со среднестатистической зарплатой), то можно.

Если гражданину Узбекистана не посчастливилось попасть в одну из категорий, которым можно прописываться в Ташкенте или столичной области, то заполучить постоянную прописку в столице своей же страны нельзя.

Но эту же прописку можно получить, купив жилье в новостройке и оплатив госпошлину, превышающую в разы пошлину за аналогичную услугу для счастливчиков со столичной пропиской. Если абитуриент не набрал достаточно баллов на вступительных тестах в вузы, то его нельзя принимать в вуз.

Но если у абитуриента или его родителей есть возможность оплатить так называемый «суперконтракт», многократно превышающий все разумные суммы, то двери вуза чудом открываются для него.

И теперь — школа. Буквально за неделю до объявления нового порядка официальный сайт МНО начал серию публикаций. Психологи рассказали, что надо давать ребенка в школу строго в 7 лет и в школу рядом. Директоры школ убеждали, что учеба ребенка в школе не по микроучастку вызывает усталость и отрицательно сказывается на учебе.

На примерах узбекских семей, отдающих детей в русскоязычные школы, напомнили о проблемах, возникающих, когда ребенок не общается дома на языке обучения.

Но потом оказалось, что если у родителей найдутся как минимум 10 «минималок», то ни усталость ребенка от каждодневной езды в школу далеко от дома, ни его ранний возраст и психологическая незрелость, ни языковые барьеры — ничто это не будет помехой.

Право на школьное образование — это базовое право, такое же, как, например, право на здравоохранение, защиту от злоумышленников или использование общественного пространства. Доступ к таким возможностям предоставляется государством на недискриминационной (равной для всех) основе всем без исключения за счет налогов.

Отчисляя подоходный налог от своих кровно заработанных, обыватель хочет быть уверенным, что в любой государственной больнице ему окажут квалифицированную помощь в случае необходимости — ведь не факт, что в случае болезни он попадет в «избранную» лечебницу.

Содержа стражей правопорядка за счет своих налогов, законопослушный гражданин хочет быть уверенным, что любой милиционер на улице сможет защитить его, если он подвергнется нападению.

Платя «дорожный» налог с каждого литра купленного им бензина, автомобилист хочет быть уверенным, что содержатся в нормальном состоянии все автомобильные дороги, а не только те, по которым ездит высокое начальство. Ведь не факт, что он будет ездить на работу и обратно именно по следам начальства.

Смысл налогов в том и заключается — они попадают в общую копилку и равномерно распределяются для выполнения государством обязательств перед своими гражданами.

Непонятно, почему налогоплательщик должен платить за одно и то же дважды. Ведь он уже платит за содержание школ, уплачивая налоги.

Причем эти налоги уходят не на содержание конкретной школы на его микроучастке, а попадают в общую копилку — государственный бюджет и бюджет его региона.

Так почему же он должен платить еще раз, если хочет отправить своего ребенка в школу вне своего микроучастка? А если в школе на его микроучастке нет нормальных педагогов и постоянная текучка кадров?

Получается, его наказывают рублем, извините, сумом за то, что директор, назначенный МНО и получающий зарплату из тех самых налогов, или управление народного образования не смогли нормально организовать свою работу? Может, сначала стоит решить базовые проблемы (ведь, согласно официальной информации, каждый второй ребенок рискует «попасть» в морально и физически устаревшую школу) и обеспечить соответствие качества обучения во всех школах минимальным требованиям, а потом уже начать требовать соблюдение микроучастка?

Право ребенка на образование основывается на принципе равных возможностей, а государство должно контролировать соответствие качества образования минимальным стандартам — для этого существуют служба мониторинга МНО и Государственная инспекция по надзору за качеством образования.

Устанавливать официальную плату за доступ к более качественному образованию — это значит нарушать принцип равных возможностей.

Некоторые депутаты Законодательной палаты парламента назвали это «несправедливое, позорное решение» «ярким примером деления людей на богатых и бедных», «попыткой под видом борьбы с коррупцией доить молоко от козла» и посчитали нарушением Конституции.

(Сразу отметим: частные школы, где родители платят за обучение детей, — это другой случай, потому что они не финансируются за счет налогов, кроме того, набор и качество образовательных услуг в них существенно отличается от государственных школ.)

Утвержденный регламент привязывает бесплатный прием ребенка в школу по основной квоте к постоянной прописке — системе, которую даже Конституционный суд СССР признавал нарушением Конституции и прав человека. Согласно п.

 16 регламента, если родители ребенка не имеют постоянной прописки на микроучастке, это будет служить основанием для отказа в бесплатном приеме и ребенок принимается в школу по дополнительной квоте, т. е. на платной основе. Такая привязка также противоречит п.

 43 Положения об общем среднем образовании, где предусмотрен прием детей в школу по месту постоянной прописки или временной регистрации.

А теперь представьте: семья выходцев, скажем, из Бухары, уже много лет живут в Ташкенте, в своей квартире, оформленной на родственника или друга из-за законодательных ограничений.

Постоянной прописки в Ташкенте не имеют, каждые полгода или год оформляют временную прописку.

Мало ли таких семей в Ташкенте? Что им делать? Каждый день водить ребенка в школу в область по месту постоянной прописки? Или платить за образование, которое по статье 41 Конституции предоставляется бесплатно?

Родители должны также платить, если ребенку в текущем году не исполняется 7 лет.

А что делать, если ребенок психологически к школе готов, но 7 лет ему исполнится 1 января следующего года? Платить из-за разницы в один день или ждать, когда ребенку будет почти 8 лет? Ведь в регламенте ничего не говорится о психологической диагностике готовности к школе таких детей, а взят формальный критерий: исполнится ли ребенку 7 лет до 31 декабря или нет. Согласно действующему Положению об общем среднем образовании, дети в школу принимаются в возрасте 6−7 лет по медицинскому заключению. Так может, все-таки, степень готовности ребенка важнее, чем день его рождения в свидетельстве о рождении?

А если ребенку 6 лет, и он еще не готов к школе? Из регламента не понятно, как деньги, заплаченные за прием в школу по дополнительной квоте, помогут ребенку справиться со школьной нагрузкой. Да, деньги будут отправлены на специальный счет школы и будут направлены на развитие этой школы.

Но как эти деньги помогут именно этому ребенку? Будут ли учителя дополнительно заниматься с этим ребенком и получать за это дополнительную оплату со спецсчета? Как скажется такая попытка помочь ребенку «догнать» своих одноклассников на его психологическом состоянии?

Точно такие же вопросы возникают, когда за плату, по дополнительной квоте, ребенка принимают в школу (класс) с незнакомым для него языком общения. Сам министр Шерзод Шерматов отмечал увеличение спроса на школы с русским языком обучения.

Теперь представим: узбекская семья, не владеющая русским языком, отдала ребенка в русскоязычную школу, оплатив прием по дополнительной квоте. Ребенок начал обучение на непонятном для него языке.

Будут ли учителя школы за счет средств, оплаченных родителями ребенка, дополнительно заниматься с ним русским языком? А пока он достигнет того уровня владения языком, который позволил бы ему осваивать школьную программу, он же может безнадежно отстать от этой программы?

Комментируя новый порядок, министр народного образования отметил: «Нужно сначала создать условия для честной работы директоров школ… Существующее положение и порядок финансирования устроены так, что при желании любого директора „престижной“ школы можно посадить, поэтому, они и устраивали „позвоночников“». Так может, стоит попытаться изменить существующее положение и порядок финансирования с тем, чтобы честно работающий директор мог чувствовать себя в безопасности, под защитой министерства, и не боялся отказывать «позвоночникам»?

Думается, что новый порядок не решит проблем: в нем не заложены механизмы их решения, а просто легализованы существовавшие до сих пор сборы.

Для тех родителей, которые платили или искали влиятельных знакомых для устройства ребенка в «престижную» школу вне микроучастка, или для устройства ребенка в школу с 6 лет, или для устройства ребенка в школу без знания языка преподавания, ничего не стоит оплатить эти же деньги через официальную кассу. Ребенку, не готовому к школе или не знающему язык преподавания, эти деньги не помогут.

Но эти деньги помогут увеличить разрыв между «престижными» и «непрестижными» школами, ведь у первых будет больше денег, следовательно, больше возможностей.

Чем больше такой разрыв, тем выше плата за поступление в такую школу, ведь регламент позволяет наблюдательным советам школ увеличивать плату за прием в школу по дополнительной квоте в зависимости от спроса.

Послесловие

Надо отдать должное руководству МНО за оперативную реакцию на мнение общественности. Однако регламент принят, вступил в законную силу, и непонятно, будут ли внесены в него изменения или просто отложено его исполнение.

Хотелось бы надеяться, что документ будет пересмотрен с тем, чтобы не ущемлять базовые права, гарантированные Конституцией, законами и международными обязательствами страны.

Есть сферы, где применение принципа «больше денег — больше прав», о котором шла речь в начале статьи, неприемлема и чревата непредсказуемыми последствиями.

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции.

Комил Джалилов — преподаватель Ташкентского государственного университета узбекского языка и литературы имени А. Навои.

Проходил повышение квалификации в Колумбийском университете (Нью-Йорк, США) по направлению «Педагогическая психология и методика преподавания языков» и Международном Вестминстерском университете в Ташкенте по направлению «Теория и практика преподавания и обучения».

Работал в Академическом лицее при УМЭД, Акадлицее при МВУТ, Ташкентском филиале МГУ имени М. Ломоносова. Магистр Института образования Университетского колледжа Лондона по специальности «Разработка учебных программ, педагогика и педагогическое оценивание» по программе Chevening.

Источник: https://www.gazeta.uz/ru/2019/06/19/school/

Сбор учителем телефонов учеников перед уроком. Юридические аспекты

Может ли администрация школы одних детей взять на сборы,  а других нет?

Васильева О.Ю.: «…школы ставят на входе «красивый ящичек», в который дети кладут телефоны и получают только после уроков…».

Для работы нам понадобятся:

– Конституция Российской Федерации (далее – Конституция РФ)
– Гражданский кодекс РФ (далее – ГК РФ)

Когда министр образования говорит на всю Россию, что можно собирать телефоны учеников в «красивый ящичек»… извините, но это нонсенс.

Итак, немного юридических размышлений о легальности такого требования как «сдай телефон, положи в коробочку/ на полочку».

Родители купили мобильный телефон и передали его своему ребенку, который ходит в школу. Т.е. совершили акт дарения, и собственником такого телефона стал ученик. 

Ребенок, приходя в школу, сталкивается с требованием учителя сдать телефон на хранение под предлогом, что он будет отвлекать на уроке, а в конце учебного занятия его вернут владельцу. 

Дети, обучающиеся в школе, обладают дееспособностью, а значит, могут своими действиями приобретать и осуществлять гражданские права, создавать для себя гражданские обязанности и исполнять их. Объем этих прав и обязанностей зависит от возраста. (ст.ст. 21, 26, 28 ГК РФ).

Ученику, являющемуся собственником мобильного телефона, принадлежат права владения, пользования и распоряжения своим имуществом. А также собственник вправе по своему усмотрению совершать в отношении принадлежащего ему имущества любые действия, не противоречащие закону и иным правовым актам и не нарушающие права и охраняемые законом интересы других лиц (ст. 209 ГК РФ). 

Что бы ни делал ученик с телефоном, ответственность за него несет он сам (ст.211 ГК РФ).

Теперь давайте рассмотрим, какая сделка происходит между учителем учеником в момент, когда последний кладет мобильный телефон в коробку.

Мне на ум приходит только один вид сделки, который подходит под данную ситуацию – хранение.

По договору хранения одна сторона (хранитель) обязуется хранить вещь, переданную ей другой стороной (поклажедателем), и возвратить эту вещь в сохранности (ст.886 ГК РФ).

Хоть договор хранения и предусматривает простую письменную форму, отсутствие таковой не означает ничтожности сделки (в конце статьи будет приведен в качестве примера судебный акт), и в соответствии с п.3 ст.

887 ГК РФ несоблюдение простой письменной формы договора хранения не лишает стороны права ссылаться на свидетельские показания в случае спора о тождестве вещи, принятой на хранение, и вещи, возвращенной хранителем.

По окончанию срока хранения (урока/ пары) хранитель (учитель) обязан возвратить поклажедателю (ученику), ту самую вещь, которая была передана на хранение (п. 1 ст. 900 ГК РФ).

Велика вероятность того, что ученик решит «подставить» учителя, сдавая сломанный (разбитый) телефон в коробку, причем, это может происходить из различных побуждений, необязательно из-за желания насолить учителю.

Это может быть боязнь ответственности перед родителями, что он придет домой со сломанным телефоном и ему будет стыдно признать факт того, что это он сам сломал телефон.

А так можно всегда сказать родителям, что отдал на урок телефон учителю, а получил сломанный обратно.

Хранитель отвечает за утрату, недостачу или повреждение вещей, принятых на хранение, по основаниям, предусмотренным статьей 401 ГК РФ (п.1 ст. 901 ГК РФ). Согласно п. 2 ст. 401 ГК РФ отсутствие вины доказывается лицом, нарушившим обязательство.

Единственное, что частично может утешить (и то вряд ли), – это то, что при безвозмездном хранении убытки, причиненные поклажедателю (ученику) повреждением вещей (утраты), возмещаются: 1) за утрату и недостачу вещей – в размере стоимости утраченных или недостающих вещей;

2) за повреждение вещей – в размере суммы, на которую понизилась их стоимость. (п. 2 ст. 902 ГК РФ)

Т.к. в описываемом мною случае лицом, нарушившим обязательство, является хранитель (учитель), то он САМ будет доказывать, что вреда вещи не причинял. И начинается эпопея, как в одной из сценок «Кабачок «13 стульев»: «Докажи, что ты не верблюд» (кто не смотрел, обязательно посмотрите, очень хорошо раскрывается суть бюрократии).

Очень хорошо, если в кабинете будут установлены видеокамеры, при просмотре которых будет видно, что учитель никоим образом не мог причинить вред вещи, сданной на хранение.

Также на сторону учителя могут встать другие ученики, которые были в тот момент, когда «злой» ученик получал свой телефон.

Но что делать в ситуации, если этот ученик получал последним свой телефон? А перед этим не сразу его забрал, а побеседовал с учителем и забирал его тогда, когда в кабинете никого не было?

В общем, учитель, конечно, сможет защитить себя, но представьте, какое количество нервов придется затратить, да и положительный исход дела не гарантируется.

Более того, учитель не имеет права требовать сдачи телефона перед уроком. Сдача телефона происходит добровольно, в противном случае учитель нарушает положения ст. 209 ГК РФ, п. 1 ст. 35 Конституции РФ.

Поэтому, дорогие педагоги, лишний раз думайте, что и как вы делаете, а также, к чему это все может вас привести. И даже если «большой человек» с экрана телевизора вещает о том, какие поступки можно совершать, подумайте, а правда ли это?

P.S.: Я сам против мобильных телефонов на занятии, но никогда не буду внедрять в свою работу «красивые коробочки». Объясню почему. 

Не учитель должен вводить такие меры, а администрация должна принять в пределах своей компетенции локальный акт, в котором должно быть прописано, как, в каком порядке будет осуществляться сдача на хранение мобильных телефонов, чтобы и ответственность тоже несла наравне с учителем. А то получается, что удобно устроились: локальный акт мы не примем, вы и делайте, и ответственность несите.

Пока нет жалоб на ваши действия, администрация довольна и может ставить в пример на педсовете учителя, который так делает.

Но я больше чем уверен, что когда на образовательную организацию подадут жалобу в надзорные органы или в суд, то администрация первая, кто будет кричать везде, что такое поведение педагога недопустимо, действия противоречат действующему законодательству, и что так делать ни в коем случае нельзя. 

Я очень хочу, чтобы я ошибся насчет администрации.

К чему это всё. Дорогие педагоги, пока мы удобны администрации, нас ценят и уважают. Как только возникнут проблемы, педагог останется один (или выброшен за борт): каждому дорого то место, на котором он сидит и не хочет его потерять. Поэтому думайте, что и как вы делаете, кроме вас самих вас никто не защитит!

P.P.S. И конечно же, судебная практика. Приведу выдержку из Определения Верховного Суда РФ от 07.06.

2016 N 71-КГ16-3: «…Несоблюдение простой письменной формы договора хранения не лишает стороны права ссылаться на свидетельские показания в случае спора о тождестве вещи, принятой на хранение, и вещи, возвращенной хранителем (пункт 3).

Статьей 162 Гражданского кодекса Российской Федерации предусмотрено, что несоблюдение простой письменной формы сделки лишает стороны права в случае спора ссылаться в подтверждение сделки и ее условий на свидетельские показания, но не лишает их права приводить письменные и другие доказательства (пункт 1).

В случаях, прямо указанных в законе или в соглашении сторон, несоблюдение простой письменной формы сделки влечет ее недействительность (пункт 2).

Таким образом, если иное прямо не предусмотрено законом, несоблюдение простой письменной формы не влечет недействительности договора хранения, а лишь ограничивает стороны в средствах доказывания…»

Источник – проект «Омбудсмен образования»

Подписаться на авторский канал о юридических аспектах образования.
Автор – Иван Платонов

Источник: https://pedsovet.org/beta/article/sbor-ucitelem-telefonov-ucenikov-pered-urokom-uridiceskie-aspekty

Административное право
Добавить комментарий